|
Tres veces vi su cara. La primera, caminaba yo por el jardín, iba en busca del rancho para mis compañeros, y para hacer más corto el recorrido tomé el sendero junto al ala de palacio; de pronto, escuché cuerdas, y como era alto, lo vi sin esfuerzo por el ventanal: estaba sentado, triste y solo, sus dedos finos tocando con pereza las cuerdas [de una lira; un perro blanco yacía silencioso a sus pies, y sólo el rumor de la fuente se mezclaba con la música. Al sentir mi mirada bajó la lira y levantó su rostro. Magia fue para mí su belleza y su silencio en la quietud del mediodía. Me santigüé y corrí asustado lejos de la ventana... Más tarde, hacía la guardia en Lochias, en el paso hacia el cuarto del astrólogo real. La luna dibujaba un claro sobre el suelo, y un destello nació de las hebillas de mis sandalias cuando pisé la claridad. Al oír pasos me detuve. Del silencio de adentro, precedidos por un esclavo que llevaba una [antorcha, salieron tres hombres, y él era uno de ellos. Estaba pálido, pero me pareció que el espacio se llenaba de luz, no por la antorcha, sino por su rostro. Me miró al pasar y diciendo «Te he visto antes, amigo» entró en la morada del astrólogo. Se había esfumado ya su ropa blanca y la luz de la antorcha se perdió pero yo seguí allí, inmóvil, sin aliento, y cuando, en el cuartel, acostado, sentí a Marcio, que dormía junto a mí, tocar mi mano con el gesto habitual, me fingí dormido. Y después otra tarde volvimos a encontrarnos. No lejos del sendero de las tiendas del César, tomábamos un baño cuando escuchamos gritos. Corrimos, pero era demasiado tarde. Arrastrado del agua, el cuerpo yacía en la arena, y su rostro ultraterreno, su rostro hechicero, miraba con los ojos abiertos. El emperador se apresuraba a lo lejos, golpeado por la triste noticia, y yo me quedé allí, sin ver nada, sin oír nada, sin sentir las lágrimas, olvidadas desde la infancia, correr por mis mejillas. Toda la noche susurré plegarias, deliré con mi Asia natal y Nicomedia, y los ángeles cantaron: «¡Hosanna!, ¡un nuevo dios se ha dado a los hombres!». Versión de Nayar Rivera Александрийские песни Три раза я его видел лицом к лицу. / В первый раз шел я по саду, / посланный за обедом товарищам, / и, чтобы сократить дорогу, / путь мимо окон дворцового крыла избрал я, / вдруг я услышал звуки струн, / и как я был высокого роста, / без труда увидел в широкое окно / его: / он сидел печально один, / перебирая тонкими пальцами струны лиры, / а белая собака / лежала у ног не ворча, / и только плеск водомета / мешался с музыкой. / Почувствовав мой взгляд, / он опустил лиру / и поднял опущенное лицо. / Волшебством показалась мне его красота / и его молчанье в пустом покое / полднем! / И, крестясь, я побежал в страхе / прочь от окна... / Потом я был на карауле в Лохие / и стоял в переходе, / ведущем к комнате царского астролога. / Луна бросала светлый квадрат на пол, / и медные украшения моей обуви, / когда я проходил светлым местом, / блестели. / Услышав шум шагов, / я остановился. / Из внутренних покоев, / имея впереди раба с факелом, / вышли три человека / и он между ними. / Он был бледен, / но мне казалось, / что комната осветилась / не факелом, а его ликом. / Проходя, он взглянул на меня / и, сказав: «Я тебя видел где-то, приятель»,/ удалился в помещенье астролога. / Уже его белая одежда давно исчезла / и свет от факела, пропал, / а я все стоял, не двигаясь и не дыша, / и когда, легши в казарме, / я почувствовал, / что спящий рядом Марций / трогает мою руку обычным движением, / я притворился спящим. / Потом еще раз вечером мы встретились. / Недалеко от походных палаток Кесаря / мы купались, / когда услышали крики. / Прибежав, мы увидели, что уже поздно. / Вытащенное из воды тело / лежало на песке, / и то же неземное лицо, / лицо колдуна, / глядело незакрытыми глазами. / Император издали спешил, / пораженный горестной вестью, / а я стоял, ничего не видя / и не слыша, как слезы, / забытые с детства, / текли по щекам. / Всю ночь я шептал молитвы, / бредил родною Азией, Никомидией, / и голоса ангелов пели: / «Осанна! / Новый бог / дан людям!»
|
